Перевод рукописи Курманалы Саржан угли (1915 г.). Первая часть (текст) из двух.
Бисмилляхи-р-рахмани-р-рахаим
(Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного)
Алакчын, вышедший из Атпая,
Говорит, что покорит небо и землю,
Нет приказа, нет совета от дающего,
Алакчын и Долон объединившись.
Разоблачает Чингиза-разбойника.
Выполняя службу — как нам быть.
«Пойдём на Ала-Тоо», — так Долон предлагает Алакчыну.
«То, что было в мыслях — вы сказали прежде меня. Разрушив многие крепости, истребив множество врагов, не щадя себя, проявляя доблесть, прославляя имя хана Чингиза, приумножая его царство. Чем выше он поднимается — тем меньше нас замечает. Вместо того чтобы взять в совет, закрепил нас за хозяином и бросил на войну. Если откажешься от его хвоста — у него есть обычай забирать наши головы. Лучше уж пойдём на Ала-Тоо, укроем там наши головы» — сказал Алакчын.
Хан Чингиз вышел в поход, чтобы совершить набег на народы. После того как перешли Балкаш, настала безлунная темнота, шёл дождь — они, не слезая с коней, не снимая оружия, покинули густые ряды войска и ушли. Целью той ночи было — уйти подальше от войска Чингиз-хана. Выбрав одно направление и быстро двигаясь, к рассвету достигли пустой степи — ни карканья вороны, ни крика ворона — и остановились у подножья большого холма, дали лошадям отдохнуть, пустили их на траву. Сами поели, один остался, другой сторожил — так отдыхали до вечера. Накормив лошадей травой досыта, когда сами выспались, сели верхом и двинулись в путь. Однако ж об Ала-Тоо они ничего не слышали и не видели. Не зная куда идти, растерявшись, избрали какое-то направление и поехали. Когда стемнело, увидели совсем близко большой пылающий огонь. Решили спросить у тех людей об Ала-Тоо и двинулись к тому огню. Огонь горит — а они, проехав до рассвета, так и не добрались. На рассвете, когда взошло солнце, пламя угасло и исчезло из виду. Алакчын и Долон пустили лошадей пастись, сами поели, поспали по очереди и продолжили путь в направлении, откуда исходил тот огонь. В темноте тот же огонь неизменно появлялся снова. Так, продолжая ехать, достигли леса, богатого дичью.
Там остановились на несколько дней, переходя с одного гребня на другой, с другого на третий — охотились на диких зверей, развлекались. Пылающий огонь в темноте пропал. Они стреножили лошадей, поднялись на гребень, смотрят — из одного ущелья поднимается дым. Оба, решив, что раз дым — значит там есть люди, сели на коней и двинулись туда. Добрались до того ущелья, казалось, достигли примерного места. Но в том ущелье ничего не видно. Бродили среди скал и лесов — не смогли найти место, откуда шёл дым. Оба, устав, остановились и смотрят по сторонам. Неподалёку хромой олень с трудом бредёт. Хотели поймать — бросились за оленем, а он недалеко зашёл в какое-то место и исчез. Добрались туда — пещера оказалась. Слезли, привязали лошадей и вошли — старуха сидит, держа хромого оленя. Старуха взглянула на Алакчына и Долона и говорит: «Не заблудились ли вы? Это я несколько дней жгла большой пылающий огонь перед собой, чтобы привести вас не плутая, не так ли привела вас с трудом?» — и, налив айрана в копытце, «выпейте это» — протянула Долону. Долон выпил досыта, Алакчын же, брезгуя копытцем, выпил мало. Словом, айран в копытце не иссяк. После того как выпили айран, Долон говорит: «Матушка, кто вы? Зачем ради нас, чтобы мы не заблудились, зажигали большой огонь, проявляя о нас заботу? Мы сюда пришли, следуя за тем большим огнём, что горел в темноте.»
— Я являюсь хозяйкой диких зверей. То, что я вам послужила — это Аллах вложил в ваши сердца веру. Аллах Всевышний уберёг вас от службы неверному. Приведя вас сюда, вот что хочу вам сказать:
— Здесь подобных вам, живущих своим хозяйством, много. Теперь вы присоединитесь к ним, возьмёте жён, обустроите дом, будете с детьми. Эту гору унаследует ваше потомство. Долон, ты выпил айрана много — потомство твоё будет многочисленным. Это место потомство твоё унаследует и будет хозяйствовать. Потомство Алакчына будет меньше твоего, но само собой будет управлять. Оно будет вокруг этой горы. Здесь потомство Алакчына будет рассеяно. Ваше потомство, если тронет моих зверей ради пропитания или забавы — в случае нужды, ничего не будет. Если же из вражды или ради наживы изведёт мой скот, если сделает охоту своим промыслом — лошади его станут паршивыми, оденется в листья, штаны из кожи, и до смерти не выйдет в люди. Теперь ступайте, дети мои, пусть дела ваши наладятся — так благословив, проводила их.
После этого Алакчын и Долон женились. Потомство Долона быстро росло, потомство Алакчына — медленно.
Когда пишешь родословную предков — если не пишу правду, то потомков, что прочтут и воспользуются этим впоследствии, и тех, кто будет рассказывать, запутаем и введём в заблуждение. Да не отлучит нас Аллах Всевышний от Истины.
*Написал, сократив из слов Телтай-ажы сына Кошоя. Однако не исказил. Телтай говорил именно так. Хотя сам я из потомства Алакчына, потомство Долона различаю хорошо.*
От Долона родились два сына: Гувул (левый) и Агул (правый). Потомство Гувула стало многочисленным и сильным, и прогнало сыновей Агула, вынудив их переселиться. От Агула — два сына: Адигине и Тагай.
Их потомство находилось под властью Тимура — величайшего хана сартов. Амир Тимур не поверил тому, что Адигине и Тагай пришли, спасаясь бегством. «Вы пришли по какому-то делу и снова убежите. А иначе — один из вас, Адигине или Тагай, останьтесь у меня заложником, отдайте в белую юрту. Остальные пусть ведут своё хозяйство — никто не тронет. Иначе всех уничтожу. Амир Тимур себя не обманывает» — говорит. Адигине отдаёт Тагая в белую юрту, и живут спокойно. Дети Адигине и Тагая тоже начинают враждовать и чуждаться друг друга. Сыновья Адигине, пользуясь своей многочисленностью и поддержкой ханства Амира Тимура, преследуют сыновей Тагая. Сыновья Тагая бегут и приходят на Ала-Тоо, куда некогда бежал их прадед Долон.
От Тагая родились три сына: Богорстон, Койлон, Кылжыр.
Потомство Богорстона и Кылжыра держалось дружно и обидело потомство Койлона. Потомство Койлона, договорившись с сыновьями Адигине, ушло на Керме-Тоо — место, где вырос Тагай. Судя по тому, что третья жена Даулеса была сарткой, видно: хотя дети Адигине и Тагая ссорились и разделялись, они полностью не разрывали связей и общались. От Кылжыра родились два сына: Орозбакты и Даулес — большинство нынешних Сарбагышей и лучшие их родоначальники из них. Между детьми Орозбакты и Даулеса были и великие распри — притеснение и убийство друг друга. У обоих сыновей Кылжыра было по три-шесть жён, и потомство их было многочисленным. У Богорстона единственный сын Эштек взял лишь одну жену, поэтому потомство его росло слабо и было намного малочисленнее потомства Сарбагышей. Потомство Богорстона не возносилось — с кем бы ни встречались, делали равными себе, были кроткими и смирными. В отношении сострадательности намного превосходило потомство Кылжыра. Пришлый присоединившийся народ был вокруг Солто. Солто именно этим и сравнялся с Сарбагышем.
Потомство Алакчына росло вместе с потомством Долона, но из-за медленного роста уступает потомству Долона. Хотя я хорошо знаю потомство Долона и хорошо их различаю, потомство Алакчына — собственных моих предков — хорошо разобрать не могу, лишь вкратце излагаю.
От Алакчына — Сару; от Сару — два сына: Олжочу и Кычы. От Олжочу — Солто (Солтомюрёк). От Солто — три сына: Балта, Түйте, Арзыгул. От Арзыгула — Тагай (Тагайкул). От Тагая — три сына: Сырдыбай, Борке, Эшим. От Эшима — Курман. От Курмана — Мааке. От Мааке — три сына: Койгелди, Белек, Козуке. От Койгелди — три сына: Алдаберди, Алтыке, Үчүм. От Алтыке — четыре сына: Кожомкул, Сатай, Карагул, Бозой. Вот мы от Бозоя. Здесь из рода Сару мы одни лишь потомки Курмана. Коренные потомки Сару живут в краях Керме-Тоо и в Таласе. Поскольку не разговаривал со знающими аксакалами рода Сару, я не могу так же точно разобрать их, как разобрал потомство Долона.
Как смешалось и разделилось потомство Агула — так же, видно, и потомство Сару разделилось вместе с ними.
По тому, что мне известно, дело было так: потомство Гувула, став многочисленным, показывая потомству Агула своё превосходство, многократно их унижало и притесняло. Потомство Алакчына вставало на сторону слабейших, жило по соседству с потомством Агула и держалось вместе. Когда дети Адигине и Тагая поссорились и разделились — сыновья Олжочу поддержали Тагая, а потомство Кычы ушло вместе с потомством Адигине под власть сартского ханства, осталось в местности под названием Керме-Тоо. Потомство Тагая и потомство Олжочу перекочевали и обосновались в Таласе и Чуе. Пришедшие сюда кыргызы, тоскуя по Керме-Тоо, наигрывали кюй на чертмеке, пели:
Керме, Керме-Тоо
Без белил и румян
Красивы девушки Керме-Тоо,
Без трав и корма
Жирен скот Керме-Тоо.
Керме, Керме, Керме-Тоо.
Поскольку Богорстон и сын Олжочу Солто держались дружно — сын Богорстона Эштек и сыновья Солто (Солтомюрёк): Балта, Түйтө, Арзыгул — своих кочевий не делили.
Когда Балта и Түйтө возглавили отпор нападению Кайдоола, Эштек, как осёл, взял стельную кобылу в уплату за гнедую лошадь, а жена Асанбека-байбиче посадила Кайдоола на коня.
Аллах Всевышний знает — судя по этому стишку, видно, что их кочевья не делились и они жили вместе. После того как потомство Олжочу умножилось, оно стало самостоятельным Сару и завладело Таласом.
Причина того, что потомство Эшима — из рода Сару — отделилось и оказалось здесь, такова. По рассказам старых учёных-аксакалов: жена, которую взял Эшим — младший сын Тагая, — была дочерью из рода Курмангожо. Поскольку сваты устроили той, Эшим с женой и спутниками отправился туда, а на обратном пути, когда въехал в долину Таласа, встретил джайлоочий отряд калмаков. Калмаки, будучи многочисленными, убили Эшима вместе со спутниками, а его беременную жену с лошадьми и добром угнали в плен. Поскольку труп Эшима лежал вместе с трупами калмаков, решили — значит, калмаки убили — и народ Курмангожо вместе с Саруу объединился, чтобы получить кун с калмаков. Ийла — так назывался калмакский город. Там правил хан по имени Коңтаажы. К западу от Мерке, в местности Кара Кыштак. В то время из-за одной девушки ынтымак между беками Коңтаажы нарушился, вражда между ними усилилась. Пока кыргызы громили один калмакский кыштак, другой кыштак радовался и злорадствовал. Такой скверный раздор у калмаков давал кыргызам большую возможность для нападения. Не сумев противостоять кыргызам, калмаки с краёв стали рассыпаться, бросили Ийла-город и кыштаки и бежали. За великую доблесть, проявленную в боях с калмаками, пятеро сыновей Сырдыбая получили прозвание «Беш Берен» (Пятеро Отважных). Хотя кыргызы упорно истребляли калмаков и захватили немало скота, добра и людей — жену Эшима освободить не смогли. Ту женщину увезли к многочисленным калмакам у подножья Озера. Калмакские женщины, хотя жена Эшима была беременна, заставили её работать по дому. По прошествии примерных месяцев, когда пришёл её час, наша мать, промучившись родами, родила сына. О том, как его назвать, мать заранее уже думала. Дала имя Курмангожо — чтобы, когда ребёнок вырастет, он знал свой народ и помнил о тагаях. Мать, лаская сына, приучила называть его просто Курман. С тех пор как у Курмана появилось сознание, мать неустанно ему говорила: ты из кыргызского народа Сару, а тагаи твои — из кыргызского народа Курмангожо. «Если уйдёшь — не бросай меня, возьми с собой. Или же пробудь рядом со мной, пока я не умру. Когда похоронишь меня — не живи рабом у калмаков, найди свой народ.» И ещё многое в том же роде говорила, давая советы по своему разумению. Курман, как только окреп, помогал матери, брался за домашние работы калмаков. С каждым годом вырастал трудолюбивым, сильным, с чувством чести, знающим местность в темноте, красноречивым джигитом. Он вырос в руках калмака по имени Кошой и пас его табуны. Добросовестно выполняя порученные дела, он завоевал доверие Кошоя и снискал его уважение, как к собственному сыну. В то время, когда он уже сравнялся с людьми, умерла мать и он остался один. Горюя по матери, вспомнил её слова: «Я потерял мать — больше нет смысла оставаться у калмаков. Нужно идти к кыргызскому народу, найти мой Саруу и тагаев из рода Курмангожо» — с таким намерением ждал удобного момента, готовясь к уходу.
Однажды Кошой позвал его и говорит: «Мы выдаём дочь замуж — сможешь ли отвезти её к дяде, познакомить и проводить?» Курман расспросил, куда именно едут, понял — и согласился. Решил для себя: «После того как расстанусь с Кошоем — вот и пришло время уходить. Туда два дня езды, обратно два дня, там два-три дня ночёвки — значит, дней семь-восемь калмаки меня искать не будут. За это время я окажусь в самой гуще кыргызов или доберусь до Саруу» — и, выбрав из табуна справных лошадей, дал им остыть и загрубеть мясу, готовясь к пути. Настало время отправляться. Кошой снарядил с Курманом дочь, которую выдавал замуж, и молодую невестку — отправил к далёкой родне своей байбиче. Они ехали до вечера, заночевали в одном месте. Затем три-четыре дня шли безлюдными местами — до дяди и близко не добрались, никаких вестей. Невестка говорит: «Мы прошли долгий путь. Похоже, ты завёл нас в другую сторону. Теперь давай не расходиться, жить вместе и хозяйствовать. Как бы не встретились джайлоочие и не разлучили нас троих, угнав каждого в разную сторону. Теперь найди дорогу, не плутая» — и, глядя на девушку, чуть улыбнулась. Курман посмотрел на невестку с одобрением — и так поехали дальше и спустились в Чуй. После того как прибыли в Чуй, двое из их лошадей стали хромать и идти не могли — остановились в одном месте, чтобы дать им отдохнуть. Курман охотился и на одной лошади кормил невестку и девушку. Там познакомился с одним молодым кыргызским джигитом-охотником, стали вместе охотиться, между ними завязалась крепкая дружба. Обе лошади Курмана так и не встали — захромали, перестали есть траву и пали. Оставшись с одной лошадью, он, не скрывая своей тайны от джигита, рассказал ему всё — откуда вышел, куда направляется. Тот джигит знал народы Саруу и Курмангожо — рассказал о них кое-какие вести, указал дорогу к тем народам и дал такой совет:
«Сейчас осень кончается, приходит зима. Теперь нельзя идти пешком налегке. В дороге выпадет снег, станет холодно, попадёшь в буран, натерпишься трудностей. К тому же джигиту хорошо присоединиться к родным людям. Сейчас не уходи — перезимуй с нами, зимой выйди в набег и добудь лошадь. Потом когда придёт весна и потеплеет — сядешь верхом и бодрым шагом доберёшься до своих.» Этот совет очень понравился Курману и его спутникам. Они переложили сёдла и снаряжение на единственную лошадь и переехали в аил того джигита, чтобы зимовать. В середине зимы отец того джигита — старик по имени Чаа — заслал сватов и говорит Курману: «Давай станем сватами, отдай свою дочь моему сыну Талкану.» Курман посоветовался с женой и дочерью — те сказали: «Мы люди по вашей воле, что скажете — мы согласны.» Курман решил отдать дочь Чаа и дал слово. Оба стали сватами, и Курман отдал дочь своему другу Талкану. Первая причина того, что дети Курмана и дети Талкана стали жить вместе — именно в этом. Курман, собравшись уходить, заболел и умер, когда уже приближался к Кара-Кыштаку. Его жена, привыкнув к этому народу, вернулась с маленьким сыном по имени Мааке к зятю Талкану. После этого ещё несколько раз пыталась уйти — но цель не осуществлялась, соль не подходила к устам. Так и осталась навсегда в том прежнем, привычном ей народе.
Когда дочь Курмана была беременна, она сказала Талкану: «Я калмакская девушка. Отец и мать хотели выдать меня замуж. Я бросила всех их и, без благословения отца и матери, вышла за тебя и стала кыргызкой. Отец и мать имеют большие права надо мной. Чтобы избавиться от долга перед ними — позволь мне дать имена двум детям. Хотя отец с матерью не узнают — Бог знает и, возможно, снимет с меня их долг. Если Бог избавит меня от их проклятия — это принесёт большую пользу росту потомства» — и Талкан дал позволение. Тогда жена Талкана первому сыну дала имя Коңурбай, второму — Кошой. Это были имена калмакских отцов той девушки. Остальным детям имена давал сам Талкан. Баки и Багыша ввели в уран и использовали. Причина того, что Коңурбай и Кошой не вошли в уран и были исключены: Коңурбай и Кошой — калмакские имена, данные женой. «Будучи кыргызами, негоже использовать калмакский уран и становиться посмешищем для народа» — из чувства чести так поступили. Потому с одной стороны ввели в уран Солто и Талкана, перешагнув через Коңурбая и Кошоя, с другой — ввели в уран Жайыла, Жамансарта и других. Эту историю манапы знают, но не говорят — мало того что не говорят, тех, кто знает, сбивают с толку. Если это правда — у них есть такая договорённость. Эй, дети, не знаешь истории отцов — манапы назовут рабом. Чтобы выбраться из того рабства — за сорок-пятьдесят лет своих семидесяти лет с трудом проследил до Алакчына. Знать историю предков — всё равно что копать колодец иголкой. Вы заучите то, что я сказал, и учите младших. Если можете — запишите на бумаге. Последующие дети пусть учатся — вот что говорил.
Вот так написать меня побудил Телтай-ажы, сын Кошоя.
Написал Курманалы, сын Саржана. 1915 г.
